Отзывы зрителей на спектакль «Мещане. Попытка прочтения»

Марина Петренко

Спектакли выпускного курса мастерской П. О. Хомского и С. А. Голомазова — для меня открытие заново, после долгой паузы, — удивительная встреча с ювелирной человеческой работой, с взрослым курсом, с талантами, бережно взращёнными и огранёнными.
«Мещане. Попытка прочтения»
Вышли. Раскладывают на столе полотно скатерти. Мееедленно, бережно разглаживая складки тяжелого сукна, поглощенные важностью ритуала… Встряхнули — и над столом завис пыльный сноп, затуманив все пространство — пространство, где властвует мещанство. Над всем залом на эти несколько секунд застыла вековая пыль душного сознания, растворившись в свете софитов… Бесследно ли? Если бы.
Столкновение поколений — на стыке шума повседневных разговоров и внезапной тишины проглоченных слов. Бессеменов входит, внося с собой в пространство хищный паучий прищур — и все скукоживаются под его лукавым, пристальным, гнетущим вниманием. А за ним — суетливым опахалом семенит мать, вся в черном трауре — по чему? Слишком много скрыто в этом черном облачении, закопано навсегда, погребено, но маячит как неизбежное будущее каждого, кто не найдет в себе смелости попытаться вырваться, выплыть, вытащиться оттуда.
И разглядываешь спектакль, замечая невероятное в героях и вдруг — в себе… И чем пристальнее смотришь, тем явственнее видишь марианскую глубину этой бездны, этой отчаянной и странной растерянности героев, и тем лучше замечаешь бесконечное количество граней, которыми переливается этот талантливый актерский ансамбль, поселённый в безвременное пространство Горького…
Пространство, где внутренняя плоскость и пустота заполняется чем придется — торжеством ритуалов, алкоголем, фетишем обеда… И тем ужаснее выглядит в глазах поглощенных этими обрядиками и закончиками бунт Нила, жаждущего иных горизонтов, смеющего выбрать себя, а не ожидания других о себе…
И что сделать-то с этим?… Кто скажет? Ведь для одних ритуалы, порядок вещей, размеренность и понятность каждого дня — залог счастья и его же мерило. Ватрушечка как высшая форма принятия любви…. а для других — целлофановый пакет, причем без отверстия, и можно либо по-рыбьи задыхаться в нем, либо разорвать его в клочья, и, возможно, обжечь внутренности избытком непривычного кислорода, кто знает… И кто-то рвет, вырывается, а кто-то лишь надламывается в отчаянной попытке…
И остается вальсировать в мещанской жиже дальше… Вальсировать на переломанных ногах…

@kacendornnn

Были вчера первый раз в учебном театре ГИТИС на постановке «Мещане. Попытка прочтения». Бабушку сначала немного смутило присутствие слова «читка» в описании спектакля, потому что этот приём не так часто встречается и непонятно было, что он из себя представляет. Так вот, по окончании спектакля все и бабушкины, и мои ожидания были намного-намного превзойдены. Уехали с приятной усталостью, какая бывает в конце хорошего насыщенного дня, и морем впечатлений.
Я абсолютно искренне, как и всегда, могу сказать, что «восторг» это мало, чтобы описать произошедшее.
В первую очередь, игра актёров — хочу заметить, что все они ещё студенты, но, если честно, я бы никогда этого не сказала — потому что профессионалы все без исключения. Далеко не все известные, взрослые и состоявшиеся артисты имеют такой уровень, какой есть у этих ребят. Каждый характер был полностью раскрыт, и в некоторые моменты актёрам удавалось так передать чувства своего героя, что каждый в зале сам невольно вздрагивал. На протяжении всего спектакля создавалось ощущение, что ты тоже находишься на этой сцене, имеешь отношение к этой семье и переживаешь все эмоции героев.
Очень понравились переходы между действиями — тоже какая-то особая магия. Множество интересных решений, позволяющих стереть эту грань между реальной жизнью и пьесой. Сколько супа было съедено, ещё каких-то там яиц и овощей, разбитая тарелка, мытьё головы, «мы так не репетировали» и далее, далее, далее.
Сюжет, безусловно, захватывает (спектакль по пьесе Максима Горького «Мещане») — постоянно напряженная обстановка. Многообразие характеров — никто из героев не похож друг на друга, у каждого своя позиция.
Хорошо было сказано в описании, что «спектакль выводит на первый план не конфликт отцов и детей или размежевание между носителями мещанского и революционного мировоззрений, но драму отца семейства, хозяина дома Бессеменова, а также его детей, жильцов, нахлебников – всех со своею бедою».
В общем Браво! Спасибо!

‎Елена Комкова‎ 

Свершилось! Я пережила восхищение ( мало сказать), удивление, потрясение …..катарсис!!! И можно ещё долго продолжать поток этих восхитительных слов. Не скрою, у меня до этого был любимый спектакль, который я посмотрела 8 раз . А теперь есть тот,  который встал впереди него . До сих пор слышу слова героев вашего спектакля. Они так отзываются в сердце, так стучатся в душу, что ощущаю, что слёзы текут из глаз. И не могу объяснить, что происходит ?! Наверно, это то самое сокровенное, что происходит с человеком, когда он соприкасается с настоящим искусством, которое переворачивает сознание, изменяет взгляд на мир, заставляет жить с постоянным ощущением, что в твоей жизни произошла тайна , событие . И всё это благодаря и режиссёрскому прочтению, и игре молодых талантливых актёров! И даже мой старший сын, не имея никакого отношения к творчеству, после спектакля сказал, что тоже хочет стать актёром! Это удивительно!!!
Спасибо! Поклон! Вам поклон от зрителей, от тех, кто так почувствовал; от тех, у кого так трепетало сердце; от тех, у кого так защемило в груди!

Руслан Муллахметов
Мещане… потрясают своей искренностью, актеры как-будто не играют а живут своей жизнью, делятся наболевшим: сколько можно страдать, просто живите и наслаждайтесь жизнью, — я словно перенесся в собственное отдаленное детство и переживал все заново. Дополняет впечатление трек основной темы — катюша, этот завораживающий рассеянный голос и соединение народной темы с современной музыкальной обработкой.

Лев Семёркин
Лучший спектакль, что я видел в этом сезоне. Победа на фестивале «Твой шанс-2018» абсолютно заслуженная!
Подзаголовок «попытка прочтения» означает не столько чтение непосредственно, сколько театральное прочтение драматического текста, то есть игру. Попытка разыграть в лицах сцены из пьесы Горького. Пройти по тексту свободным ходом, подбирая театральные приемы, придумывая сценическое действие, меняя правила игры.
Оказывается, в этой пьесе содержится прекрасный материал для игры – диалоги, сценки, характеры. Тут и сто пудов любви и вечная тема отцов и детей, это цепляет актеров за живое, а вслед за ними и публику. Это создает пространство для импровизации, для пересказа своими словами и примерки на себя и на сегодняшний день. Вот также стародавняя «Катюша» звучит как новая в электронной фонограмме спектакля.
Здесь есть, что играть, еще и потому что сами персонажи всё время играют, демонстрируют себя, выступают, выкаблучиваются, истерят.
Самые демонстративные герои пьесы — два главных антагониста отец (Бессеменов) и пасынок (Нил). И это две главные актерские удачи спектакля — Илья Антоненко и Артем Губин. Идейные полюса – консервативный и прогрессивный, оказываются очень похожи – оба самоуверенные и нетерпимые. Они родственные души как раз тем, что оба играют в жизни, куражатся, показывают себя и навязывают себя окружающим. И у актеров есть сходство (в характере, в манере игры) — пусть это сходство не отца и сына, а братьев (актеры – ровесники), но это совершенно не мешает воспринимать конфликт, как возрастной.
Родные дети Бессеменова придавлены властным отцом, жену он в буквальном смысле под стол заталкивает, а вот пасынок унаследовал его характер в полной мере.
Впрочем, слабость Акулины, Петра и Татьяны (жены, сына и дочери) это тоже прекрасный материал для театральной игры. Под сильным давлением характер приобретает причудливые формы. В роли Петра чередуются три актера, а вот в роли Акулины одна актриса постоянно меняет маски, то прячется, то раскрывается.
Посторонние птицы, залетевшие в дом Бессеменова, тоже необыкновенно ярки и своеобразны. Перчихин, Тетерев, Кривцова, Цветаева – у каждого свой выход, свой голос, своя манера, яркое театральное оперение. Вот, например, Тетерев — певчий, у него Голос (и Александр Тонхилевич играет голосом и из этого весь характер выстраивает).
Игровая природа спектакля – попытки, примерки – подчеркнута и сценографией. Длинный стол (для застольного периода репетиций) тоже играет в спектакле. Он меняет положение в каждом из четырех действий – вдоль авансцены, в глубине сцены, вертикально (на попа), и наконец поперек сцены с выделением маленького столика (новое семейное гнездо — Нил и Поля). В пьесе мебель дома Бессеменова описывается как громоздкая, тяжелая, неподвижная (дети бьются о ее углы). Но ведь неподвижность, постоянство, устойчивость дома кажущаяся, он уже пришел в движение потому что почва, на которой стоит дом, уже сдвинулась.
Сосредоточившись на игре, на первом плане текста, на переходах от застольных репетиций к игре всерьез, на смене исполнителей ролей, на лихих отсебятинах и даже отсылках к «Кошке на раскаленной крыше», спектакль счастливым образом отстроился от тяжести, многословности пьесы, от ее «направления», от обличительного перста, нравоучительности и критики темного царства.
Но только к игре спектакль не сводится, постепенно там обнаруживается собственный второй план – предел игры, конец игры.
В финале Бессеменов остается один и вот когда ему уже не перед кем играть (домочадцы зрители разбежались кто куда), с него будто маска спадает, он выходит за пределы характера, за пределы текста, за пределы исторического периода – в ход идут собственные воспоминания, старые семейные фотографии.
На старых фотографиях вся семья в сборе и на сцене все участники спектакля собираются. Играя в разрушение дома Бессеменова актеры строят собственный дом. За пределами игры обнаруживаются твердое основание – семейные ценности, дом, коллектив, курс, труппа.
Самые лучшие студенческие спектакли на моей памяти были поставлены так, чтобы в финале выйти на мизансцену групповой фотографии.

Александр Кириллов
Это попытка написать о спектакле «Мещане», вернее, о «попытке прочтения» горьковских «Мещан» студентами III курса мастерской П. Хомского и С. Голомазова в РАТИ-ГИТИСе. Конечно, история «отцов и детей» по-прежнему актуальна – она вечна, как и проблема социальных конфликтов. Но в этом спектакле, на мой непредвзятый взгляд, режиссером владела идея прочесть эту сугубо бытовую пьесу начала 20 века в иной системе координат, свойственной нынешнему развитию общества, в «эру тотальной симуляции, по мнению философа Ж.Бодрийяра, и искусственного воскрешения реальности». В фокусе режиссера оказывается, прежде всего, Хозяин дома Бессеменов (студ. И.Антоненко), Хозяин с большой буквы. Надо сказать, что «Мещане» — название узкое, бытовое, мелкое для спектакля С. Голомазова. Думаю, что этому спектаклю подошло бы, скорее, название вроде «Империя Бессеменова». Ведь мы живем уже в совершенно другом мире, чем тот, когда была написана пьеса Горького. Наша эпоха, по Ж.Бодрийяру, «эпоха минималистской морали, свободной от каких-либо предписаний, множественности истины, эпоха, включившая в себя все те произошедшие модификации, которые не могут не сказаться отрицательно на привычном для человека мировосприятии, на системе моральных установок общества». Несомненно, что процессы, имеющие место в общественной жизни, не могли не заставить пересмотреть в пьесе прежние ценности и поведенческие модели. В новой постановке «Мещан» это коснулось и художественной концепции пьесы, и характеров персонажей, заданных автором — яркий пример Певчий (студ. Александр Танхилевич), и социального звучания пьесы, а в связи с этим изменились и акценты, расставленные в спектакле. Жизнь русского дома Бессеменова вся заорганизована.
Две женщины, подобно служительницам в храме, исполняют как бы «церковный ритуал», готовя сцену к началу спектакля. В доме тишина и полумрак напоминают атмосферу церковного собора. Скамьи и стол вроде привычной «церковной мебели». Стол покрывают скатертью, имитируя сдувание пылинок, разглаживание складочек. На столе расставляют «воображаемые» приборы, и бормочут нараспев, как будто псалмы или тропари — название пьесы, автора и перечень действующих лиц. Перед зрителем возникает виртуальный мир, создаваемый студентами. Всё в доме происходит в трапезной, как бы в «нефе храма», его средней части, якобы символизирующей «земное бытие»: всё здесь должно казаться стерильным, вызывать ощущение святости, поселяя в нас нечто вроде чувства умиротворения. Сам дом, его уклад, его быт, образ жизни домочадцев, по убеждению Хозяина (Бессеменова), нечто — от века «сакральное», — и не может, и не должно никогда, ни при каких обстоятельствах измениться. Эта вера Хозяина в якобы стабильность и неизменность бытия важна для чувства своей идентичности. Но дело в том, что чувство идентичности невозможно при отсутствии сознания безопасности и искренней убежденности в правильно прожитой жизни. Не дай-то бог, утратить ему это чувство. Такие люди, как Бессеменов, в иной реальности с ужасом испытывают вдруг разверзшуюся в душе пустоту. Поэтому так придирчив и внимателен он к исполнению ритуалов, поддерживающих в нем убежденность в собственной значимости и незыблемости его власти. Входит батюшка Бессеменов – все встают, как и принято в храме, когда входит Батюшка. Тихий, благостный Бессеменов старается походить на человека полного «смирения» и «любви», каким сам не является, но каким себя хочет видеть, и уже верит, что это так. Смысл его жизни в воссоздании та́ кой «планетарной системы», где бы его дети, удерживаемые родительской волей, кружили бы в её пределах, рождая внуков, а те правнуков, и все они — его потомки, заселяли бы пространство его «вселенной», где Он хозяин, отец, благодетель и (страшно сказать) «Господь Бог». Здесь нет, и не может быть вражды. Они все одной крови, плоть от плоти этого дома. Беда в одном: любящая рука отца, силясь удержать своих детей, оберегая их от внешнего мира, от чужого сглаза и дурного влияния, душит их в своих объятиях. Дети кружат по своим орбитам вокруг него, но это уже безвольные тени, «симулякры» его образа мыслей.
Дочь Татьяна (студ. Дарья Петрова) — фактически «открытая душевная рана», — своей лояльностью к отцовской власти, обеспечивая ему пошатнувшееся чувство непогрешимости и авторитета, невольно губит свою душу, превращаясь только в подобие себя. До конца жизни ей грозит куковать влюбленной старой девой. Ведь она не обманывается и в отношении Нила, и не испытывает к нему иллюзий влюбленной девушки; у неё, как я думаю, нет уже никаких иллюзий, но надо же чем-то жить. Её любовь – тот же симулякр чего-то, никогда не существовавшего в реальности, «не сокрытая истина, а как бы истина, пытающаяся скрыть своё отсутствие». Сын Петр (студенты А. Смирнов [1и 4 дейст.], Н. Кологривый [2дейст.], И. Фейгин [3 дейст.]) – пришибленный полицейской расправой над взбунтовавшимися студентами, исключенный из университета, в глазах которого мир отца, раз и навсегда упорядоченный и разумно устроенный, рухнул в одночасье и был замещен в его сознании новым симулякром – моделью «лагерной жизни», уже не подвластной прежним законам. И если отец, одолеваемый страхом, только опасается утратить свою идентичность, без которой он в этом мире — никто, то Петр её уже утратил. Оба чада: и Петр, и Татьяна своей апатией к жизни приводят отца в исступление. Изо всех сил пытается он сохранить их как верную «опричнину», но трагедия в том, что он сам им больше не доверяет. Ему теперь кажется, что в детях, вне дома вкусивших свободы, ох, как трудно будет ему, отцу, поддерживать свой пошатнувшийся авторитет. Это патовое состояние тянется на протяжении всего спектакля, оно тяготит Бессеменова, и он впадает в состояние болезненной и тотальной подозрительности — и не только к родным детям, но и к новой реальности.
Чертовски захватывающе наблюдать, как студенты, еще только открывающие для себя мир, проникаются судьбами людей из далекого прошлого — им совершенно чуждых. Но ты им веришь, их страдания вас убеждают, их поступки имеют свое объяснение; следуя режиссерской концепции они не изображают какие-то, неведомые им, поколения, жившие в прошлые эпохи, но исходят из сегодняшнего дня, из тонко смоделированной режиссером действительности, эмоционально зарядившей их, где «реальное вовсе не стирается в пользу воображаемого, но — в пользу более реального, чем сама реальность: в пользу гипер-реальности, более истинной, чем сама истина: такова симуляция» — ведь «симулировать не значит не иметь то, что есть на самом деле, как если бы вы что-то скрывали или изображали, но вынужденно делать вид, что ты име́ешь то, чего на самом деле не́ т»; проще говоря, «если кто-то так хорошо симулирует сумасшедшего, значит, он таким и является». Для студентов это уже аксиома, они с особым вдохновением «симулируют», так сказать, мысли и эмоции своих персонажей в рамках предложенной режиссером концепции спектакля, насыщенного «мизансценами-метафорами». В их сознании совершенно исчезает «различие между симптомами, в процессе репетиций воспроизводимыми, и, так называемыми, аутентичными реакциями».
На сцене как бы сходятся две сущности, два мира, пребывающие параллельно: жизнь русского дома Бессеменова, уже не существующего, а для нынешних студентов как бы никогда и не существовавшего в реальности, и сценическая жизнь актеров, воплотивших собой его обитателей. Чувства домочадцев и чувства актеров всё чаще совпадают, и, если вначале спектакля актеры, вживаясь в персонажей, смотрят на них как бы со стороны, с иронией и непониманием, то к концу спектакля ведут диалоги и спорят уже как бы лично от себя, как если бы проблемы героев стали их собственными. Таким образом, творческая парадигма сложившихся в процессе репетиций отношений с режиссером и сделала возможным качественный скачок в их игре. И это чутко улавливается зрителем, живущим в мире нестабильных, гибридных, насыщенных симулякрами социальных процессов.
«Попытка прочтения» здесь важный, можно сказать, ключевой, философский взгляд режиссера на пьесу. На волне меняющейся действительности вокруг и внутри дома Бессеменова поднимается пена из мутантов. Тишайший Перчихин (студ. Никита Кологривый), завораживает своей несмолкаемой трепотнёй, выделывая разнообразные коленца, как поющая на кустике птичка, он, якобы веселый и безобидный в своем простодушии, но он типичный конформист от рождения и по убеждению, и почуяв, откуда дует ветер, тут же перерождается в «якобинца». Певчий Тетерев (студ. Александр Танхилевич), нахлебник, живущий в доме за счет хозяина, циник, потенциальный бомж, презирающий тех, кто предоставил ему крышу над головой, кто его кормит, и кому он, принимая из их рук хлеб, предрекает скорое разорение и гибель; с бесстыдной иронией, не церемонясь, сквозь губу, одаривает всех членов семьи Бессеменова своими беспардонными комментариями, изображая из себя не то мизантропа, не то анархиста. Цветаева (студ. Авелина Квасова) подруга Татьяны – в пьесе серая мышка, восторженная строительница «светлого будущего», оказывается просто дамочкой без тормозов и мозгов, уверенно шагающей по жизни, убежденной в своем праве на «сладкую жизнь», примеряя на себя одежды вульгарности и распутства, востребованные новыми временами. Но главный мутант здесь, конечно же, Нил (студ.А.Губин) – усыновленный Бессеменовым, родства не помнящий, не имеющий ни корней, ни кровных связей, ненавидящий дом, в котором его вырастили, где он живет, прагматик, презирающий человеческую слабость, инаковость, рефлексию. Эдакий «Бабичев» из романа Ю.Олеши «Зависть». В этом романе характеры горьковских «Мещан», на мой взгляд, получили дальнейшее развитие, приняв вид идеальных «симулякров». У Олеши Бабичев-Нил, уже переживший революцию, вдохновенно «поет по утрам в клозете, это желание петь возникает у него рефлекторно», подобно тому, чем он там, в клозете, и занимается. Его «пах великолепен — пах производителя». Нил, не сумняшеся, раздевается при женщинах, моется, словно никого в комнате нет, любовно оглаживая свой скульптурно вылепленный торс. Эта его непосредственность поражает не наготой, ценимой художниками в эпоху Ренессанса, а, скорее, своей пещерностью, присущей нынешнему веку. Он так же жадно ест, подобно героям Рабле, но уплетает за обе щеки не стада овец, а обед, поданный женой Бессеменова. Всё обмельчало со временем, как мельчают реки и редеют леса, но пышным цветом расцветает всё «псевдо….» на почве «агонизирущей реальности». Нил не признает ничьих взглядов, кроме собственных, не стесняясь, может бросить в лицо Бессеменову, вообще-то своему отцублагодетелю: «и я тут хозяин, запомните-ка это. Хозяин тот, кто трудится». Мороз пробегает по жилам, когда он хохочет за едой во все горло, будто он в доме один, а вокруг пустота. Ему подстать и Поля (студ.Ю. Макарова 1,4 дейст.),переродившаяся на глазах под влиянием Нила. И эта пара, крепкая, физически сильная, полнокровная, физиологически и функционально беззастенчивая в своих проявлениях – ошарашивает. Как-то не хочется (вместе с семейством Бесеменовых), чтобы они заполонили собой всё пространство, в котором уже и так нечем дышать.
Знаменателен и финал спектакля, когда Бессеменов в окружении своих детей, включая и Нила, рассматривает фотографии их детской поры, проговаривая, какими они были малышами, — не вспоминая их, а разговаривая с ними, – не с сидящими вокруг взрослыми детьми, а с малышами, глядящими на него с фотографий. Так в эпоху гипер-реальности «картинка» замещает нам реальное. Это же символизирует и раздача отцом детских фотографий (своим взрослым детям) как бы в обмен на их несостоявшиеся жизни. И всё возвращается к началу спектакля, к безжалостному приговору Татьяны самой себе: «А меня — раздражает вся эта история! Не было такой девушки! И усадьбы, и реки, и луны – ничего такого не было! Всё это выдумано», — восклицает она, ставя под сомнение различие между «реальным» и «воображаемым», «настоящим» и «ложным». Хочу отметить в спектакле много талантливых актерских работ, некоторые из них просто находки, о которых надо бы говорить отдельно, прибавив к ранее перечисленным домочадцам самого Бессеменова и его жену (студ.Марика Шмуксте). Вне сомнения немалая заслуга в настоящей удаче этих актерских работ принадлежит, помимо режиссера, и педагогу курса засл.арт. В. Бабичевой.
Если отвлечься от бытового сюжета пьесы, если отбросить всю её идеологическую подоплеку, то мы выйдем на уровень обобщающей притчи, в контексте которой Бессеменов представляется мне злосчастным пауком, который, спасая свою «вселенную», на глазах рвущуюся то там, то здесь, носится по огромной, им сплетенной паутине, безуспешно латая образовавшиеся прорехи. Но «никто не приставляет заплаты к ветхой одежде… И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие, молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут».

Алексей Битов (poziloy)
Пьеса – текст, который можно перенести на сцену, ничего не меняя и не адаптируя. Это ясно, но «можно» и «нужно» – ни разу не синонимы, и лобовой подход порой обречён (ну, почти обречён) на неудачу.
С пьесами Горького, на мой взгляд, именно такая ситуация – в них, как правило, заложено внутреннее противоречие: по сюжетам они, вроде бы, психологические, а по форме – явный перебор в монологах по части многословия и патетики. Как бы ни возмущались поклонники горьковской драматургии, спорить тут не приходится.
Что же из этого следует? Следует жить, да, но мы сейчас о другой реальности, театральной. Отнюдь не предлагаю отправить Горького на свалку – и в характерах его героев, и в резкости конфликтов, пусть даже выстраиваемых зачастую вокруг пары антагонистов (Ужа и Сокола, по меткому определению К.Чуковского), есть, за что «зацепиться». Но лобовое прочтение тут, рискну предположить, не слишком подходит, а вот вариант трагифарса, полагаю, очень даже возможен.
В «Мещанах», поставленных С.Голомазовым с актёрами-выпускниками ГИТИСа, элементы трагифарса видны, что называется, невооружённым глазом; более того, в начале спектакля они откровенно подчёркнуты – так, чтобы даже у самого наивного зрителя пропало желание воспринимать происходящее на сцене буквально (достаточно вспомнить «монашку» Акулину Ивановну). Впрочем, подсказка – уже в самом названии на афише: не «Мещане», а «Мещане. Попытка прочтения». Словосочетание «Попытка прочтения», понятно, вызывает некоторую тревогу – а то мы не знаем, что за этим порой прячется оголтелая отсебятина, не имеющая к первоисточнику ни малейшего отношения. Но здесь отсебятины практически нет (ну, кроме нескольких «реприз», об уместности и удачности которых можно спорить), и если вдруг кто-то скажет мне, что авторы спектакля глумятся над Горьким и его пьесой – нет, не соглашусь. На грани стёба (так сказать, на грани фола) – возможно, но всё-таки не стёб, потому что на сцене люди, в чём-то похожие на нас, а не мешки с вложенным в них текстом.
С другой стороны, можно возразить: что же это за трагифарс, если не смешно? А кто сказал, что трагифарс должен быть смешон? Фарс – должен, он на это и рассчитан, а трагифарс (по крайней мере, в моём понимании) – жанр, в котором из фарсовых элементов складывается трагедия (чему смеяться-то?) Между прочим, элементы такого трагифарса присутствовали и в двух известных постановках «На дне» – в «Современнике» у Г.Волчек и в пермском театре «У Моста» С.Федотова. И тоже ведь не обхохочешься, согласитесь.
Кстати, с федотовским «На дне» голомазовскую «Попытку прочтения» сближает ещё и стол – основной элемент сценографии. вокруг которого закручивается почти всё действие. Правда, у Федотова стол неподвижно стоит посреди сцены, а у Голомазова он «мигрирует» с авансцены к заднику и в итоге встаёт поперёк, да и по размеру «мещанский» стол намного больше, но, как хотите, определённая общность тут есть, и это лишний раз подчёркивает некоторую, скажем так, «застольность» Горького (далеко не всё в его пьесах произносится на трезвую голову). И неизбежные пустоты вокруг гигантского стола, ощущаются как знаковый символ спектакля.
А как же товстоноговские «Мещане»? Стол там, конечно, тоже присутствует, но только как один из «конструктивных элементов» – не сказал бы, что действие закручено вокруг него. Кстати, в ГИТИСовских «Мещанах» есть сцена, которая меня слегка резанула: когда Тетерев пьёт свою первую рюмку, это выглядит как попытка «процитировать» миниатюру «Похмелье» в исполнении Е.Лебедева; возможно, это сделано умышленно, но, на мой взгляд, вспоминать о Лебедеве (и, стало быть, о спектакле в БДТ) опасно – в истории нашего театра Товстоногов стоит особняком (как говорил в подобном случае другой персонаж Горького, несценический, «Кого можно поставить рядом с ним? – Некого»).
Но это всё, разумеется, частности, а в целом такая «Попытка прочтения» заслуживает, как минимум, внимания – несмотря на некоторые небесспорные моменты. Как пример – начало Действия третьего, где безобидная авторская ремарка «Степанида стирает с мебели пыль» озвучивается с нарочитой паузой: «Степанида стирает… пыль». Некоторой части публики это нравится, но уверенности в том, что серьёзный спектакль (пусть даже трагифарс) уместно «разбавлять» подобными хохмами, лично у меня, извините, нет. Но – повторюсь: и трактовка «Мещан», и её режиссёрское решение, как минимум, интересны.
Сам спектакль, по сути, складывается у нас на глазах: поначалу он выглядит как читка (или, во всяком случае, близко к тому), и только потом дистанция между актёрами и персонажами начинает сокращаться – неравномерно, с как бы «репетиционными» фрагментами. Конечно, речь не о читке типа «бу-бу-бу», всё персонифицировано и интонировано (так, «монашка» свою часть вводной ремарки зачитывает нараспев, как во время церковной службы), и тем не менее… Приём в современном театре, понятно, не новый, но здесь это работает, складываясь в единый пазл, пусть и не без некоторых зазоров. Всё-таки, как ни крути, это ведь не просто спектакль, это спектакль учебный, одна из задач которого – дать ребятам возможность проявиться в разных «ипостасях», а иногда и в разных ролях. Но, что существенно, можно смотреть этих «Мещан» и глазами обычного зрителя, без скидок на «учебный процесс».
А что же студенты-актёры? Честно говоря, поначалу не предполагал о них писать (за одним-единственным исключением) – исходил из того, что спектакль в середине июня показали в последний раз, после выпуска он прекращает своё существование, и незачем высказываться вслед ушедшему поезду. Но недавно выяснилось, что это не так – студенческих «Мещан» можно будет увидеть осенью в ТЦ «На Страстном» (см. https://www.facebook.com/groups/khomskygolomazov/permalink/1807364992687974/). Стало быть, есть смысл сказать о некоторых актёрских работах – о тех, что остались в памяти (записей, увы, не делал). Начну с тех, кого косвенно уже упоминал.
А.Танхилевич – немного, на мой взгляд, проколовшийся с вольной или невольной цитатой из Е.Лебедева – в остальном чётко держит рисунок роли и даже в «своих» сценах не пытается тянуть одеяло на себя. Надо ли говорить, что в роли второго плана (Тетерев) это – едва ли не самое главное и, несомненно, заслуживает добрых слов.
А.Квасова в первом действии играет Акулину Ивановну Бессеменову (ту самую «монашку»), а в заключительном четвёртом – Цветаеву. Хорошо, конечно, что её героини не похожи, но результат достигается, по-моему, в основном с помощью внешних средств; удивительно, но в роли «монашки» актриса смотрится вполне органично, а вот в роли Цветаевой (которая, по идее, проще и понятнее) просматривается некоторый наигрыш. Хотелось бы этого избежать – тем более, потенциал Квасовой очевиден.
В двух ролях предстаёт перед зрителями и Н.Кологривый – он и Пётр (второе действие), и Перчихин (в других частях). С основной ролью (Перчихин) он, на мой взгляд, справляется нормально; может быть, где-то ему, как и Танхилевичу, не хватает сочности, но это, в общем, дело наживное. Но прежде всего Кологривый запомнился как Пётр из второго действия – точный, спокойный и убедительный.
Понятно, театр – дело живое, раз на раз не приходится. Возможно, в этот день небесные тела встали как-то неудачно (бывает), но… И.Антоненко, исполнитель роли Бессеменова, вроде бы, всё делал правильно, только вот энергетики ему не хватало, и в противостоянии с Нилом (А.Губин) главный «мещанин» энергетически проигрывал. Наверное, само по себе это не было бы сколько-нибудь существенно, если бы не возвращало отчасти к стандартной версии времён соцреализма – типа, от чего ушли, к тому и пришли. В результате и спектакль мог бы получиться несколько скомканным.
Мог, но не получился, потому что противостояние Ужа и Сокола ушло на второй план, а центром этой «Попытки прочтения» стала Татьяна. Не возьмусь судить, такой ли была режиссёрская задумка или всё случилось само собой, но по-любому не отметить яркую исполнительницу нельзя. Молодую актрису зовут Дарья Петрова, и прицепиться в её работе решительно не к чему, а захваливать полагаю неправильным – надеюсь, всё впереди, так что на данном этапе ограничусь пожеланием удачи.
Впрочем, удача не помешает никому. В том числе и самому спектаклю – при новых показах на новой площадке.
Нет, как хотите, театр жив. А остальное – приложится.

Яндекс.Метрика